9 Мая

Вы здесь

Рассказ "Переправа"

В избе под камышовой крышей было тепло, темно, тихо. Тепло давала русская печь. С темнотой безуспешно боролась лампадка, горевшая в Красном углу и освещавшая несколько икон, а заодно и отрывной календарь. Листик календаря- численника показывал, что сегодня 3 февраля, воскресенье, 1946 год. 

Тишину мягким поскрипыванием нарушали часы-ходики. Они показывали, что сегодня уже заканчивается, и скоро будет завтра. Было уютно. Все спали. Все - это хозяйка дома и её постояльцы: молодой муж и его молодая жена. Пока завтра не наступило, постараюсь познакомить вас с главными героями моего нехитрого повествования. 

Хозяйка

Она спала за печкой, на лежанке, сколоченной из горбыля; кровать уступила молодайке. На вид хозяйке было лет 55. Сухощавая, сутуловатая, роста чуть выше среднего. Когда ей исполнилось 14 лет, мать привела её на работу. Хозяин глянул на девочку-подростка и коротко бросил: "В рыборазделку." Мастер рыборазделочного цеха ( цех представлял из себя длинный,узкий сарай), что-то записал в толстую тетрадь, дал ей нож и сказал: "Садись на скамью верхом и делай, что все девки и бабы делают. Да фартук не забудь." Надела фартук, села верхом на скамью, посмотрела на соседок и, взяв в одну руку рыбу, а в другую нож, стала потрошить и чистить эту самую рыбу. И так более 30 лет, каждый день по 10 часов. Правда, после Октября по 8 часов. Отсюда и сутулость, и кисти рук в шрамах, и пальцы скрюченные. Когда пришло время, её выдали замуж. Парень попался хороший: не пил, не курил, не сквернословил, а главное её не обижал. С получки приносил ей кулёчек конфет- подушечек или вязаночку бубликов с маком. И жили они хорошо, и родился у них сыночек! Да тут вдруг горе нагрянуло! Ушёл он с рабочим отрядом какие-то банды в Калмыцких степях добивать, да там где-то и сгинул. Весь отряд сгинул! Ох и трудно ей стало! Уходя на работу, оставляла сыночка у полуслепой бабки, а потом,когда он ползать-ходить стал , то дома одного оставляла; привязывала один конец верёвки к ножки кровати, а другой к ножке сына. Легче стало, когда два профсоюзных деятеля - один профорг рыбзавода, другой профорг бондарного завода (один пришёл на костылях с мировой войны без правой ноги, а другой с фронтов гражданской войны без левой руки)- организовали детский сад-ясельки. Она хотела устроиться в садик, кем угодно,только бы к сыночку поближе, но ей сказали, что на таких, как она, вся рыборазделка держится! И не отпустили! 

Время шло. Жизнь налаживалась. Сынок в школе учился, потом ФЗУ при бондарном заводе окончил. Её и его фотографии поместили на доске Почёта:"Наши стахановцы!" На 20-ти летие Октября сына наградили отрезом на костюм, а её отрезом на платье. И, когда по воскресеньям они- он в костюме, а она в новом платье- шли в клуб, и все с ними здоровались, то счастливее её никого в посёлке не было! Жизнь налаживалась. Люди стояли в очередях уже не за хлебом, зажимая в ладонях драгоценные хлебные карточки, а за велосипедами, патефонами и прочими тюлевыми занавесками да фельдиперсовыми чулками. В клубе концерты были, фильмы крутили, а после танцы под баян. Хорошо было! Да накатилось тут горе великое. Война! И застучали от вокзала эшелоны с новобранцами, и потянулись с низовьев куда-то вверх по Волге с рыбацких сёл и деревень буксиры с баржами, полные такими же новобранцами. Настал черёд и её сына.

Первое письмо от него пришло удивительно быстро. Сын писал ей печатными буквами и она ему печатными буквами отвечала. Почему так? Да это ещё спасибо тому, что у них, на рыбзаводе, при избе-читальне был кружок ликбеза, где её научили грамоте и четырём действиям арифметики в пределах до 1000. Письма приходили, она их все складывала, но потом письма приходить перестали. Потом пришло извещение, в котором указывалось, что сын ее пропал без вести. Она никак не могла понять: жив или нет!? В посёлке была полусгоревшая церквушка, где остался только один престарелый батюшка. Церквушка чуть было не сгорела летом 42-го, когда немец подходил к Сталинграду. На берегу Волги рядом с посёлком стояли нефтеналивные баки. Немцы их бомбили. Несколько зажигалок упали на церковь. Тушить было некому, но каким-то чудом огонь погас сам собой. Вот и пошла она в эту церквушку и спросила у батюшки, что же ей делать: свечку ставить за здравие или за упокой? Батюшка ответил:" Ты свечку ставь и называй только имя, а господь разберётся." Так она и делала до конца дней своих... Когда в дверь постучались и она, открыв, увидела молодых, то сразу же решила:"Впущу». Да ещё мысль мелькнула: "Даст бог и дитя поняньчу» (заметила сразу). Да, а ещё жизнь научила её в людях сразу разбираться. "Молодые-то,видать, люди учёные. Он, видать, воевал и, похоже, из наших, волжских. А она, похоже, из донских казачек, ишь ты,бровки-глазки, губки-ротик, точно донских кровей будет". Понравились они ей. Может быть, дотошливый читатель скажет: что-то у Вас арифметика не сходится: 55 лет ,14 лет, 30 лет. Так это на вид ей 55 лет, а по паспорту 46-й год пошёл. Тут ещё война добавила: работали порой по полторы смены, без выходных и отпусков; хорошо рыба была, так что с голоду не помирали. А первый выходной был 9-го мая 45-го года. Так что по паспорту 45 лет, а на вид все 55! Ну вот и добрались мы до молодых.

Он.

Он, укрывшись какой-то ряднушкой и сняв только сапоги, спал на широкой лавке, которая стояла между печкой и окнами, но ближе к печке. Молодому на вид было лет 27-30, а по паспорту 24 года. Из этих 24 годов 4 года он воевал.Очень ему повезло! Войну начал с первых её минут, на границе, рядом с Брестской крепостью, где и был первый бой. Потом пробивались из окружения, потом опять окружение. Из второго окружения вышел один; 40 суток шёл. Если всё рассказывать, то целая книга получилась бы. А часы-то идут, и скоро уже наступит завтра. То, что воевал он, хорошо доказывают нашивка за ранение, два ордена, две медали, в том числе медаль "За отвагу." А последняя медаль войны- это медаль "За освобождение Праги." То есть отвоевал он от первого выстрела до последнего. До войны он окончил учительский институт, но после войны работу учителя не нашёл-много эвакуированных учителей было и возвращаться в разрушенные города и сёла они не торопились. Так что пришлось ему устраиваться рабочим на бондарный завод, хорошо ещё, что удалось жильё отыскать. Бригада, в которой он работал, была надёжная: работали дружно, в основном все фронтовики. То что в бригаде народ был надёжный, доказал такой случай: пришли они на обед, а на обед как всегда рыбный суп. Один молоденький парнишка и сказал:" Эх, баранинки бы сейчас!" А другой, такой же молодой, ляпнул: "Какая тебе баранина!? Калмыков-то вывезли!" Бригадир, свирепея,прошипел:" Заткнитесь!" На этом всё и кончилось! Последнюю неделю они работали по полторы смены. Бочки очень нужны были. Особенно рыболовецким колхозам и рыбзаводам. Во время войны бочек делали мало. Фронту нужны были ручки для гранат, коробочки для мин, рукоятки для сапёрных лопат и прочее другое. Короче говоря, дал ему бригадир, учитывая семейные обстоятельства, два свободных дня. Остался в запасе ещё день. Особый! И ждали они с женой этот особый день, что называется, со дня на день! Хозяйка сказала будущей матери: "Раз ты на той неделе не родила, то жди на этой мальчишку." Они и ждали.

Она.

Она спала на кровати. Спала очень беспокойно. На вид ей лет было поменьше, чем мужу, а по паспорту почти так же. В июне 1941 она перешла на последний курс пединститута. Закончить они должны были в июне 1942, но их выпустили в декабре 1941. Да и то учёбы той,как таковой, не было. В сентябре весь институт мобилизовали на срочное строительство железной дороги от Кавказа до Волги. Условия были тяжелейшие. Работали в том, в чём пришли, ели то, что в котле сварят, спали в овраге на собранной в степи сухой траве, укрывались пальтишками да всяким тряпьём. Позже всю жизнь почками мучилась, там застудила, да и не одна она. Но железная дорога была построена. А военные мостовики успели мост через Волгу соорудить. Самый первый поезд был с калмыками. Как пережили войну? Об этом тоже целую книгу можно написать. Но из всего пережитого особенно запомнилось ей, как они раненых по льду через Волгу переносили. Ветер, мороз, лёд или зеркальный, или торосистый. По восемь, а то и по десять девушек-девчонок брали носилки с раненым и тащили: падали, плакали, ругались, но тащили. А раненый стонет, от боли матерится. Самое горькое было, когда они, притащив раненого на левый берег Волги, слышали от пожилых солдат-санитаров, укладывавших раненых на машины и повозки,:"Этого, девоньки, вон туда отнесите!". И кивали туда, где неровными рядками лежали умершие. И, когда после войны прошёл уже не один год, она и тогда с ужасом вспоминала эти адские переправы. Сейчас с не меньшим ужасом она думала о том, как же они будут перебираться в такую же стужу, в том же месте, через такую же Волгу. И глядя в Красный угол, молила Господа, чтобы переходить пришлось хотя бы днём, а не ночью! Ну вот, пока я знакомил вас с моими героями, "сегодня" закончилось, и незаметно наступило "завтра".                                          

4 февраля.

Новые сутки начались. Она, почувствовав, что пора, стала будить мужа. Он проснулся сразу, как только услышал:"Вставай! Пора!" Быстро оделись. Он уже хотел сказать хозяйке, чтобы она закрыла за ними дверь, как услышал:"Идите, идите! Я закрою. Да возьми ряднушку, на санки постели, да ноги ей укроешь. Да сильно её не заматывай. С Богом!". Она вышла на улицу. Он, взяв сани,вышел вслед за ней и, постелив ряднушку, усадил её как можно удобнее. Сани были хорошие. Их когда-то сделали для того, чтобы возить сети и всё необходимое для подлёдного лова. Полозья широкие, загнутые с двух сторон, спинка и боковина удобные. По накатанной дороге быстро добрались до обрывистого берега. Берег был довольно крутой, к воде вела лестница, которую от снега не чистили, перила ремонтировались ещё до войны. Оставив жену у спуска, он скатил сани ко льду, а потом, крепко держась друг за друга, они спустились к кроме льда. Лёд в этом месте был покрыт снежным настом. Усадив жену в сани, он дал ей верёвку и сказал: "Не отпускай. Держи всегда крепко. Если сани начнут заваливаться влево, то и ты заваливайся налево, и наоборот, но верёвку не выпускай." Она ничего не ответила, но мысль мелькнула: "А если сани сразу ухнут?". По насту сани шли хорошо. Он ускорил шаг и чуть было не грохнулся всем телом на зеркально гладкий лёд. Наст кончился. Идти было невозможно. Ноги разъезжались. Держась за боковинки саней, он дошаркал до спинки и,ухватившись за неё, стал толкать сани, передвигая ноги как на лыжах. Так стало легче, но при этом он плохо видел то,что впереди. А впереди могло быть всё. Ориентируясь на огоньки левого берега, он толкал сани, стараясь продвигаться по более-менее прямой. От напряжения заныли ноги, особенно раненая правая. Стала неметь спина. Пришлось остановиться. Передохнуть. 

Спросил жену:"Ты как!? Не замёрзла?". 

-"Нет! Только страшно, боюсь! Особенно когда ты за спинку перебрался!"   

-"А ты вспоминай что-нибудь хорошее! Помогает. По себе знаю."  

И, взявшись за спинку санок, вновь зашаркал по зеркальному льду. Она стала вспоминать студенческие дни, знакомство с ним. Вспомнила окончание войны, когда рано утром заколотила в окно жена двоюродного брата и закричала: "Девчонки!!! Война кончилась! Ваш младший жив останется!" Они с сестрой обнялись и зарыдали. Потом придя в себя стали собираться на работу. Она в школу, сестра в госпиталь. Сани остановились. Он сказал: "Ты побудь здесь, а я на разведку схожу. Посмотрю, что там. До середины, думаю, дошли .Не бойся. Я быстро. Вот тебе зажигалка. Когда я тебе крикну ты мне огоньком посигналь." При этом подумал: "До берега далеко, снайпер не заметит." И, обругав себя за эту промелькнувшую мысль,осторожно пошаркал вперёд. "Да, моя третья переправа через Волгу", - думал он, осторожно передвигая ноги - "Первая была в Сталинград, вторая из Сталинграда в медсанбат, а это третья." Вдруг ноги почувствовали наст. Он обрадовался. Но радость была преждевременной. Через шагов 10-15 он наткнулся на торосы. Видимо пару дней назад прошёл ледокол. Ширину торосистой полосы в темноте определить было невозможно. "Даа!" - подумал он-" Был бы я один, то с трудом, но перелез бы, а сейчас?" и пошёл обратно к саням.

Выход был один: Дотянуть сани к полосе, а там видно будет. Окликнув жену и увидев в ответ мигающий огонек зажигалки он похвалил себя:" Если бы не зажигалка то мог бы и мимо проскочить!" На правом берегу никаких огоньков не было. Подойдя к жене спросил:"Не замёрзла!?" "Нет!"- ответила она - " Только руки немного. Рукавицу на лестнице потеряла." Он молча стянул перчатку и протянул ей: " Надевай!" " А ты!?" " Я нормально. Надевай. Надевай." Перчатки были замечательные: внутри кошачий мех, сверху хорошая крепкая и в тоже время мягкая кожа и выше запястья они хорошо застёгивались, то есть снег внутрь попасть не мог. Когда то он подобрал их в каком то немецком офицерском блиндаже и ни на что их не обменивал, хотя заманчивых предложений было много. Дотянув сани до торосов сказал:"Ты ещё немного посиди , а я торосы проверю." 

Так было сказано не для пользы дела, а для того, чтобы жену немного успокоить. Перелез через три-четыре торосины и, порезав руку, которая была без перчатки,онокончательно убедился в том, что дела плохи. Подойдя к жене и не зная, что ей сказать, он топтался возле саней. "Ну, что!? Дороги нет!?" - спросила она. Он промолчал. "А ты пройди вправо- влево, может какая тропинка и найдётся!" То, какими словами он обозвал себя после этих простых слов жены, мы говорить не будем, но кроме всего прочего в его голове пронеслось: "Что же я, дурень, в лобовую атаку попёрся!? Совсем тактику забыл!" И, благодарно посмотрев на жену, махнул рукой вправо и молча пошёл вдоль полосы. Повезло! Шагов через 30 по хорошему насту он наткнулся на тропинку. Тропинка была узкая, петляющая, но если сначала перетащить сани, а потом провести осторожно жену, то... Дальше, чтобы не сглазить, он мысль остановил. Подбегая к жене, радостно закричал:" Тропинка есть! Поехали!"

Если сказать, что протискивание по тропинке было мучительно, то это, как говорится, ничего не сказать.С санями было проще: их можно было поднимать, опускать, взвалить на себя, тащить боком. Изрядно намучившись и изрядно вспотев , он всё-таки перетащил сани через торосы. " Всё! Садись! Дальше будет проще, торосов не должно быть, сейчас отдышусь и поедем." Сказав это, он укрыл её всё той же ряднушкой и потащил сани на мигающие огоньки города. В темноте расстояние обманчиво, но он был уверен, что большую часть переправы они преодолели. Прибавил шаг, но тут война опять напомнила о себе: у сердца дала знать неизвлечённая автоматная пуля. Раньше такое бывало, но раньше можно было отлежаться. Пришлось идти медленнее. Вытирая пот, который лез в глаза, он вместе с потом размазывал по лицу кровь, которая сочилась из порезанной в торосах ладони, но этого чувствовать не мог. " Ну, где ж берег? Должен уже быть!?" Эта мысль мучила его не хуже немецкой пули. Вдруг он перестал видеть огоньки города, от неожиданности замер. Испугался! Но приглядевшись и увидев здоровые деревянные сваи, радостно вздохнул: оказывается, незаметно для себя он вошел в тень от высокого грузового причала. Причал и постройки за причалом закрыли город. Повернувшись к жене, радостно крикнул:"Берег! Потерпи! Ещё немного осталось!"

Повернув влево, он потянул сани вдоль причала. Вдоль левого берега наст был хорошо утоптан. Осталось пройти метров двести и повернуть на небольшой рукав Волги. Рукав шёл через город мимо Центрального роддома и где-то за городом соединялся с какой-то протокой. "Ходьбы осталось, если ничто не помешает, минут 40-50. Если поднажать, то и меньше"- подумал он сгоряча. Но поднажать не получилось. Опять эта чёртова пуля! Ну, вот и рукав. Повернув на него, он обрадовался тому, что не было ветра; река неширокая, по берегам тянулись дома. Идти стало легче! Пройдя по реке под тремя мостами, он наконец дотянул сани к роддому. Левый берег был крутоват, но удобные тропинки были, их натоптали мальчишки вдоль наледей, которые превратились в хорошие горки. Оставив сани у берега, они, поднявшись по тропинке, подошли к дверям роддома. Постучали. Дверь открыла пожилая дежурная сестра, молча пропустившая их в коридор, который уходил вглубь здания. "Садитесь", - сказала она им, указав на кушетку возле столика, и нажала на какую-то кнопку, прикреплённую к стене. Ждали недолго, но за это время он почувствовал всю навалившуюся на него тяжесть непреодолимой усталости." «Её заберут, я тут и усну»,- подумал он. Подошла врач. "Пойдёмте"- сказала она. Он приобнял жену и потом как-то отрешённо смотрел им вслед, пока те не скрылись за поворотом полутёмного коридора. "Можно я сани в проёме поставлю?"- спросил он дежурную. "Поставь",- разрешила она. -" Только давай запишем кто, откуда и всё прочее." Продиктовав дежурной всё, что требовалось, он притащил сани с ряднушкой и, не зная чем заняться, начал читать какие- то объявления и приказы по роддому.

Прочитав всё и ничего не поняв, подошёл к дежурной и спросил:"А не скажете, скоро?" "Да кто же тебе скажет. По -разному бывает."- привычно ответила дежурная. "Сядь. Не маячь. Рассветёт- домой пойдёшь. А то в темноте до своего посёлка и не доберёшься." Он удивлённо посмотрел на неё и хотел сказать:"А как же я, по –Вашему, сюда добрался, да не один!?", но промолчал, сел на кушетку и уснул. Проснулся от того, что его кто -то сильно тормошил. "Просыпайся! Вставай!" Вскочив с кушетки,он, ещё толком не проснувшись, уставился на врачиху. Та держала в протянутой руке его перчатку и что- то говорила. "Что?"- спросил он бестолково. "Поздравляю, говорю, у вас сын родился.!" Что -то не объяснимое накатилось на него, что-то такое, что уже когда- то было. В голове пронеслось:"Да, когда кто- то закричал, что война кончилась!" Тогда вокруг него зарыдали те, кто прошёл войну, рыдал и он. Парнишки-новобранцы последнего военного призыва с удивлением смотрели на них и ничего не понимали. Потом рыдания перешли в какой-то истеричный смех, потом раздались выстрелы, автоматные очереди... И если бы сейчас рядом с ним кто-нибудь зарыдал или захохотал, то и его бы накрыло этим всеобщим нервным срывом.

Но рядом была тишина. Рядом находились две уставшие от войны и от суточного дежурства женщины. Он смотрел на них и не мог придумать, что же ему надо сказать. Пристально посмотрев на врачиху, он по каким- то признакам уловил, что она была на фронте. "Вы воевали?"-спросил он. "Да."- как то обыденно ответила врач И, глубоко вздохнув, уточнила:" В медсанбате!" Не зная,что ещё сказать, посмотрев на столик дежурной сестры, увидел пачку папирос "Казбек" и дурашливым голосом спросил:" А откуда это у Вас генеральские папиросы!?" Сестра, лукаво улыбаясь,ответила: "Эх ты, фронтовик, генеральши -то тоже рожают!"Лукаво улыбнувшись, спросила:"А ты когда успел!?" Он добродушно ответил:"Это товарищ Сталин." Женщины с удивлением и некоторым испугом уставились на него! " Товарищ Сталин распорядился быстро уволить шахтёров и учителей", - пояснил он. Женщины  улыбнулись. "Дайте ему полотенце, пусть умоется, а то как осколками посечённый. И пусть в дежурке до утра поспит", - распорядилась врач. "Это кровь с ладони, о торосы порезал."- как бы в оправдание заметил он. "Бери"- сказала дежурная,протягивая кусочек мыла и полотенце. "Вон там умывальник, а там дежурка. Давай- давай, фронтовик-стахановец, а то поспать не успеешь."- участливо сказала она и махнула рукой куда-то в глубь коридора. Умывшись и войдя в дежурку, он увидел кушетку и вешалку.

Повесив полотенце на вешалку, стянул сапоги, запрятал их под кушетку, перемотал портянки, улёгся на доски кушетки и,укрывшись шинелью – пальто, сразу же заснул... В полутёмную дежурку вошла пожилая няня из новой смены. Приглядевшись, увидела спавшего на кушетке парня,подсунувшего под голову видавшую виды солдатскую шапку, укрывшегося шинелью, переделанной под пальто и перекрашенную в тёмно- синий цвет. Но всё это её ни сколько не удивило. Её удивила улыбка парня! Наверное,ему снилось что-то светлое,чистое, доброе, и такая же светлая, чистая, добрая улыбка блуждала по его лицу. Вдруг веки его вздрогнули, и по чуть обмороженным щекам скатились слезинки и быстро спрятались в уголках улыбающихся губ. Старушка поправила сползавшую с парня шинель, не спеша перекрестила его и тихо закрыла за собой дверь. Он спал! А впереди была целая мирная жизнь...

Асанов Равиль Андреевич (a21vu_9314)
01.06.2020 г. 0 4