Проза

Рассказ "Нарцисс"

- Я хочу жить вечно.

В этой короткой фразе, обыкновенно произносимой людьми в шутливо-серьезном тоне, сейчас от шутки не было ничего. Ни спасительных игривых искорок в мягких миндалевидных глазах, созданных для нежного взгляда, ни предвкушающей дрожи губ, что словно крылья прекрасного лебедя сложились в тот самый изгиб, с которым обычно преподносят неутешительные новости; ни викторианской кисти овала лица, границы которого будто и не угадывались вовсе – ничего. Ничего, что могло бы заставить алинин молебно - бегающий взгляд потерявшегося ребенка успокоиться и свести все на  шутку. Ничего. Мать говорила на полном серьезе.

Нельзя было сказать, сколько ей лет или даже как она выглядит. Алина – и другие, скорее всего, тоже -  никогда не запоминали ее образ. Она была призраком. Бесплотным духом, невесомым, как пыль, как дым, как сажа, как газ. Запомнились лишь ее руки – мраморные, с длинными пальцами, преисполненные машинной грации, словно суставы  были соединены маленькими шарнирами. От них пахло медом и той же легкой, как и она сама, нежностью. Она состояла из образов – картина Пикассо, сошедшая с холста.

У нее было много Детей. Очень много. Поразительно много. Дети друг друга не знали. Никогда не контактировали, никогда не встречались взглядами, никогда не смотрели на лица. Если и смотрели, то они все равно не запоминались. Порой Алине казалось, что на глазах у нее белесая пелена, туман, который развеять невозможно.

Самым старшим из ее Детей было за 50. Они были рассыпаны по миру, словно жемчужины в море. С определенного момента Дети пропадали и больше их никто не видел.

Алине было 39 лет, когда она впервые увидела свет реального мира.

Ее будто перенесли в другое измерение. Младенец, возможно, чувствует то же самое, впервые пробуя вкус настоящего воздуха, впервые раскрывая глаза на ослепительные лучи солнца. Алина чувствовала себя так, впервые вдохнув выхлопы машин и раскрывая глаза на неонные вывески. Все прошедшие года взвились в агрессивном песочном вихре, не подпуская к себе. У Алины не было воспоминаний. У Алины не было – пока - имени. У Алины не было ничего. У Алины была только Мать.

Это было странно. Она чувствовала ее присутствие в себе. Она видела в себе ее черты. Она видела, как порой грациозными лебедями складываются ее губы. Она чувствовала, как порой ее глаза изламываются в нежном взгляде. Как лицо ее приобретает расплывчатость. Она чувствовала себя ей.

Порой ее руки, ей казалось, начинали отдаленно пахнуть медом, изламывались в суставах в приступе неожиданной мягкости, удлинялись в пальцах и приобретали грациозность лап хищных птиц.

Внутри у Алины не было ничего «своего». Она вся состояла из матери. Материнское сердце, материнские мысли, материнское жалкое в своей триумфальности звучания желание жить. Она была Матерью. Также испытывала отвращение к людям, прожигающим жизнь, насмехающимся над смертью. Также страстно, до боли в груди, желала управлять, подчинять, покорять, порабощать, выламывать индивидуальность и заполнять своими желаниями. Также ощущала в глубине своих глаз леденящий дьявольский огонь, маниакальные искорки, лучики безумия, прикрытые бархатными занавесками. Также скалила зубы в неуправляемой улыбке давно умершего внутри человека, мечтающего восполнить изодранную в клочья сущность материальными благами. Также судорожно вцеплялась в предметы своими фарфоровыми механическими руками. Также видела лишь одну цель в своем существовании и шла по головам, как по красной дорожке.

Также омерзительно - сладко трепетала, наблюдая падение пьедесталов вокруг себя.

Алина стала продолжением прогнившей деревянной доски, удерживающейся на мертвых. Она стояла на самом ее конце, и за ней стоял выбор – шагнуть в бездну самостоятельно или позволить ей поглотить себя. В бредовых снах перед ней маячило лицо ее матери, изломленное и изрезанное морщинками исступления. Алина пожирала сама себя. Переваривалась в собственной голове, балансируя на грани свободы и пожизненного контроля, означающего крест. Она знала – другие дети такие же. Они одинаковы. Они – одно целое. Они система. Которую Алине предстояло либо разрушить,  либо дополнить, влиться в черный водоворот властвования Лиссы.

***

Алина привыкла. Бороться с безумием уже стало обыкновенно. Естественно, назвать ее человеком в прямом смысле этого слова вряд ли возможно – блеклые глаза и серая внешность забитого жизнью существа не показывали ярко-горящей внутренней свечи. А может, слишком хорошо скрывали.

Стоя на могиле матери, Алина размышляла. Размышляла о жизни. Она познавала мир с нуля. В ней все еще слишком много материнских темных лоскутов присутствия, но со временем, если оно у нее еще есть, они обуглятся и спадут.

Несмотря на все, Алина понимала, что любит мать. Просто потому что. Хотя это была скорее не любовь, а привязанность. Как старые устои, ее нелегко вырвать из сердца. Алине было даже жаль. Неописуемая жалость привязанного к чему-либо человека.

- Я разрушу твою вечность, матушка.

Алина развернулась и пошла прочь. В кармане ее пальто лежали аккуратно сложенные досье ее братьев и сестер. Детей своей матери, которые продолжают ее существование на земле. Детей обворожительного нарцисса, возомнившего себя Осирисом.

Прекрасные цветы, порой, растут слишком обильно, превращаясь в сорняки.

А сорняки надо истреблять.

Белик Варвара (lazmar)
10.12.2017 г. 0 25