Проза

Вы здесь

Рассказ "Дуглас Мейн"

Будущее не прописано ни для кого. Каким Вы его напишете, какие краски подберёте и какие ноты используете, зависит только от Вас самих.

***

Алое солнце медленно клонилось к закату. Последние тёплые лучи заполняли, казалось, все укромные места и уголки, небо, словно полотно с краской, радовало людей своей приглушённой гаммой цветов. Я сидела на зелёной свежей траве, кутаясь в плед, и держала в руках книгу с пожелтевшими листами. Казалось, эта книга ещё времён моей прабабушки, так она была стара. Только моей книге всего 17 лет, и началась она с самого моего рождения…

Я зачастую сижу здесь по вечерам. Это завораживающее место заставляет забыть на время дела, накопившиеся за день, и пуститься в воспоминания, такие светлые и чистые, что даже накрывает грусть, когда понимаешь, что все моменты жизни безвозвратно уходят, словно догорающая книга после огнива, захватывающего каждую страницу, превращается в пепел. Каждый осколок жизни я бережно собирала и, словно засушенный осенью гербарий, вклеивала в свою Книгу Жизни. Сейчас я редко стараюсь тревожить те трепетные воспоминания, ведь они словно еле уловимый аромат письма, присланного тебе из-за тысячи километров: часто будешь открывать письмо – выветрится и навсегда исчезнет этот чарующий момент жизни. Но сегодня именно тот день, когда это незабываемое путешествие должно помочь мне.

Прошло два года! Сколько всего, кажется, поменялось, а я скучаю по той тихой, спокойной жизни, когда рядом был самый лучший на свете человек. Ещё чуть больше двух лет назад мы часто сидели здесь вдвоём, я и моя подруга Дуглас…

В шесть лет меня отдали в местную школу. Я в предвкушении нового этапа в своей жизни радостно топала с рюкзачком. Разочарование от школы меня настигло, как только увидела её обшарпанные стены. Внутри было не лучше. Старые парты и стулья, о которые девочки постоянно рвали колготки, что уж говорить об оснащении различными приборами – их просто не было. Дисциплины в школе не было также. Учителя хоть и усмиряли шкодников, но это особо не помогало.

Дуглас стала моей единственной подругой, остальных ребят я сторонилась: одноклассники подшучивали надо мной. Часто я плакала ей в плечо, а она всегда знала, как меня успокоить. Чем больше меня унижали, тем крепче становилась наша дружба с Дуглас.

Мы стали проводить вместе вечера, я приглашала её даже за наши домашние чаепития, и она стала почти как член семьи. Родители, покупая какие-то сладости мне, покупали такие же и Дуглас. Звали её с собой на все праздники и мероприятия, на которые мы ходили с семьёй.

Дружба в детстве обычно сводится к совместному времяпрепровождению. Мы не были исключением, играли в настольные игры, как и многие, любили детскую пластмассовую посудку, мешая в ней кусочки травы и лепестки цветов с водой и представляя, что это вкуснейший суп.

… Мы учились в 5-ом. Новый год встретили вместе. Моя украшенная комната не могла не радовать. Маленькие огоньки мерцали в темноте, озаряя комнату быстрыми лучами разноцветного света.

– Дуглас, раньше, в детстве, самым лучшим подарком была игрушка или исполнение одного из наших банальных желаний. Совсем недавно я поняла, что самое дорогое и сокровенное, что можно подарить, – это письмо. Не важно, что ты видишься с человеком каждый день. Главное, что, открывая письмо, ты погружаешься в мир своего близкого человека, перенимаешь его чувства, эмоции, если письмо написано от всей души. Более того, это самое надёжное, что можно сохранить надолго. Ты только представь, как, перебирая свои ящики лет через семь, ты наткнёшься на это письмо, окунёшься в атмосферу, созданную только нами двоими, снова захочешь повернуть время вспять...

– Хочу, – кивнула Дуглас, с полуслова понимая меня.

Так у нас появилась традиция – каждый праздник писать друг другу письма. Длинные, короткие, приятные или не очень, написанные где-то в поезде на быструю руку или вечером за чашкой ароматного чая, но все письма были проникнуты теплом, которое чувствовалось, даже когда мы находились друг от друга на большом расстоянии…

Знаете, как делают ювелирные украшения? Очень тонкая работа, требующая терпения и умения ждать. Наша дружба была именно такой работой. Работой, которую ювелир отложил на время, но потом с новыми силами взялся за неё. Сейчас  задумываясь об этом, когда Дуглас нет рядом, я достаю толстую стопку аккуратно сложенных писем, бережно открываю их, внюхивалась в аромат, пришедший ко мне из далёкого времени...

Сближали нас и совместные ситуации, переживая которые, мы понимали, как любим друг друга, и как нам хорошо вместе. С ней я забывала все проблемы, происходящие в школе, дома и где бы то ни было. Она была девушка широчайшего кругозора, я нередко удивлялась её многочисленным познаниям. Благодаря ей я поняла, что учёба важна, как ни крути, и вовремя схватила ускользающую нить школьных знаний. Она помогла понять, что есть ради чего жить, несмотря на часто возникающие проблемы. "Спасибо тебе, что подтолкнула меня в бурлящую жизнь без жестких отпечатков сложного детства, как бывает у многих подростков", – нередко говорила я ей.

Семь лет дружбы не разлей вода дали мне понять, что фундамент нашей дружбы был крепким уже к концу второго класса и разрушить это архитектурное строение будет не так-то просто. Так я думала тогда.

Но однажды я поняла, что в наших отношениях возникла какая-то холодность. Дуглас всё реже поддерживала меня, старалась ограничивать наше общение школой. Однажды, гуляя со мной по улице, она упала в обморок, и один из прохожих согласился отвезти её в больницу на своей машине. После уроков я помчалась к Дуглас. Каково было моё удивление, когда меня к ней не пустили

Улучив момент, когда на меня не смотрели, я пробралась по коридору к палате Дуглас. Отворив дверь, я увидела её, бледную. Было видно, что ей очень плохо, но она, нахмурив брови, спросила:

– Что ты тут делаешь? Я же велела тебя не пускать!

Я опешила:

– Ну, я пришла навестить свою подругу. Что происходит, Дуглас? Ты что-то скрываешь? Как твоё здоровье?

– Каролина, сядь, – взяла она меня за руку. – Здоровье моё плохо. У меня рак. Жить осталось не больше трёх месяцев, – она на секунду замолчала, но вскоре продолжила: – Я тянула до последнего, пыталась отвязать тебя от себя, не говорила, но сейчас мне становится хуже с каждым днём, и рано или поздно ты бы всё равно узнала.

Сначала я не осознала, что значит её диагноз, но, когда ко мне пришло понимание того, что случится скоро, мой мир перевернулся. Я кинулась ей на шею, плача и целуя её. Я ревела без остановки, уткнувшись ей в плечо. Вскоре Дуглас это надоело, и она потянула меня за рукав:

– Посмотри мне в глаза.

Я, всхлипывая, вопросительно взглянула на неё исподлобья.

– Перестань реветь. Слезами горю не поможешь. Обещай мне, что будешь жить так же и без меня.

Как она может говорить такое? Она для меня всё! Нет, жить дальше я точно не смогу. Я хотела что-то сказать, но ком застрял у меня в горле, и я лишь с новыми рыданиями уткнулась лицом в её одеяло.

После того, как выяснилось, что вылечить её нельзя и можно лишь пытаться чуть-чуть продлить ей жизнь, я стала почти жить в её палате. Мы с Дуглас договорились, что за эти три месяца будем говорить друг другу всё, проводить вместе как можно больше времени (это я настояла, потому что она была категорически против, заботясь обо мне). Я не могла видеть, как самый лучший человек в мире погибает на больничной койке. Я принесла в больницу блокнот, где писала всё, что меня волновало, и сказала ей делать то же самое, когда у неё будут силы и меня не будет рядом. Таким образом, я забирала блокнот на ночь, забираясь с фонариком под одеяло, читала то, что написала она, и изливала душу сама, а с утра снова относила ей.

Наступил день, когда она уже не могла писать, а просто лежала, изредка открывая мутные от болезни глаза. Она умирала, словно смерть дралась с жизнью в жестокой схватке. Жизнь явно сдавала позиции. Я видела, что Дуг устала. С каждым днём она становилась всё тусклее, её бывалая стойкость исчезла, растворилась. Теперь я изо дня в день переживала вместе с ней худшие её времена. Её последние дни тянулись очень долго. Намного дольше, чем предполагали врачи. Она хваталась всеми силами за жизнь, но отвергала доживание. Дуглас не знала золотой середины и поэтому искренне желала смерти.

За два часа до кончины она жестом попросила у меня наш дневник, с трудом взяла ручку и, накорябав там трудно различимые слова, протянула дневник мне. Она уже не могла говорить, и лишь иногда обессиленная усмешка проскальзывала на её лице.

Аппарат ровно, без перерывов на сердцебиение, запищал. Защемило сердце, слёзы подступили к глазам: она умерла:

– Дуглас, моя любимая Дуглас. Не умирай, пожалуйста.

Слёзы душили меня. Я крепко обхватила её руками: знала, что нахожусь с ней один на один последний раз, знала, что это последний раз, когда я могу прикоснуться к ней, обнять её. И не важно, что она уже не чувствует этого.

Лишь после похорон я взяла наш дневник, но, оставив это сладостное мучение на неопределённый срок, открыла лишь последнюю страницу, где Дуглас нацарапала:

– Сделай всё, чтобы ты была счастлива. Исполни моё желание.

Вскоре в письмах я нашла многочисленные упоминания вскользь о её болезни, которые ранее не замечала. Было тяжело. Самое главное, что я вовремя поняла ценность этого человека для меня. Я знаю, что никогда не найду больше такую, какой была Дуг. Сколько бы я ни искала, со сколькими людьми бы ни общалась, никто не будет даже на каплю похож на мою любимую Дуг.

Ты всегда будешь у меня в душе, моё дорогое и родное сердце – Дуглас Мейн! Я знаю, ты это читаешь.

Зайцева Ольга (Светлана Бабичева)
12.06.2017 г. 0 12